Почему холодные батареи вряд ли снесут Зеленского

Читаю в новостях: в Киеве жители ЖК «Новый Автограф» перекрыли дорогу. Третьи сутки без света и тепла, температура в квартирах упала до +13 градусов. На Оболони, Академгородке и Виноградаре после трёх-пяти суток без электричества происходило то же самое.

Казалось бы, какой смысл перекрывать дорогу, если электричества физически нет? Перекрытие не восстановит разрушенную подстанцию. Но люди выходят не с планом ремонта энергосистемы. Они просто больше не могут нормально жить. И им совершенно несущественно, почему в квартире +13: из-за российских ударов, нехватки ремонтников, коррупции или нерасторопности коммунальщиков. Им нужно тепло. Сегодня, а не когда-нибудь после войны.

Подпишитесь на новости «ПолитНавигатор» в Яндекс.Дзен, Telegram, Одноклассниках, Вконтакте, каналы YouTube и Max.
Для подписки на уведомления в баузере нажмите здесь.

Такому недовольству не нужны ни лидеры, ни агитация. Достаточно нескольких суток без элементарных условий жизни.

И здесь парадокс. Украинское общество глубоко разобщено. Военный может презирать «ухилянта», сторонник продолжения войны — ненавидеть сторонника переговоров, соседи — доносить друг на друга за язык.

Но когда в многоквартирном доме пропадает отопление, все эти люди сталкиваются с одной материальной проблемой на всех. Они могут ненавидеть друг друга по разным причинам, но их квартиры остывают одинаково.

Разрушение городской инфраструктуры способно создавать ситуативную солидарность там, где политическая солидарность давно уничтожена.

Допустим, полиция разгонит протестующих. Что дальше? Люди вернутся в холодные квартиры. Завтра станет ещё холоднее, послезавтра у кого-то заболеет ребёнок, потом исчезнет вода. Причина недовольства никуда не денется. Коммунальную катастрофу нельзя отменить пропагандой. Можно убедить человека, что терпеть необходимо ради великой цели. Но нельзя убедить его, что у него дома тепло, когда там +13.

У власти есть и кроме репрессий средства для тактического затыкания недовольных ртов: ремонты, генераторы, пункты обогрева, переселение. Только все они требуют ресурсов, специалистов и работающей организации. Но ресурсы могут иссякать быстрее, чем множатся аварии. И это уже вопрос не о количестве полицейских, а о способности государства воспроизводить минимальные условия существования общества. Особенно когда на календаре всего лишь 9 ноября.

Однако у таких протестов есть оборотная сторона. Они не способны дать внятный политический результат в масштабах страны. Люди протестуют по единственному поводу, который ещё можно озвучить без большого риска. Потому что если начать зрить в корень, недолго и до разговора с СБУ.

И это не обязательно приведёт к общему политическому знаменателю.  Вот это чрезвычайно важно понимать, особенно, глядя на происходящее извне. Не нужно искать симпатий к России или «пророссийских настроений» там, где их нет.

Вернее, они с одинаковой степенью вероятности как могут быть, так могут и отсутствовать. Можно  возмущаться холодными батареями и одновременно ненавидеть Россию. Можно возмущаться тем же самым и топить за мир. Но не стоит придавать этим протестам того значения, которого они не имеют и строить какие-то планы насчет того, «как ими воспользоваться в наших целях». Потому что правильный ответ: никак.

И дальше я попробую обьяснить, — почему.

Солидарность жильцов замерзающего дома — совсем не то же самое, что политическая солидарность граждан. Более того, первая возможна именно потому, что люди старательно избегают второй.

Человек выходит перекрывать дорогу с требованием вернуть электричество. Он не требует отставки правительства, прекращения войны, переговоров с Россией или пересмотра государственной политики. Он требует вернуть свет.

И это совершенно рациональное поведение.

Во-первых, такое требование социально легитимно. Даже самые рьяные сторонники продолжения войны не могут всерьёз объявить отсутствие электричества в жилом доме нормальным состоянием.

Во-вторых, оно адресовано конкретному исполнителю: энергетикам, коммунальщикам, местной администрации.

В-третьих, его можно удовлетворить, не меняя ничего в политическом устройстве страны.

И, наконец, оно относительно безопасно. Во всяком случае, несравнимо безопаснее, чем открытое требование мира на условиях компромисса с Россией.

Разумеется, коммунальные протесты не тождественны борщаговским событиям. Но для потенциального участника антивоенного выступления значение имеет не только юридическая квалификация, но и оценка личного риска.

И получается, что власть может допускать выражение недовольства последствиями войны, одновременно сохраняя серьёзные препятствия для политического оспаривания её продолжения.

Поэтому лозунги о мире или о переговорах на знаменах коммунальных протестов едва ли появятся.

А дальше зима. Отключения продолжаются. Люди протестуют. Где-то чинят сети, где-то ставят генератор, где-то открывают пункт обогрева. Одни уезжают, другие покупают аккумуляторы или перебираются к родственникам. Каждый спасается как может.

И вот приходит март. Острота проблемы отопления спадает, протесты прекращаются. Означает ли это, что государство решило проблему? Нет. Оно просто пережило период максимального напряжения. А люди потеряли деньги, работу, здоровье. Кто-то покинул страну, кто-то вообще не пережил зиму. Общество стало беднее и слабее, зато политическая система осталась практически неизменной.

Мы привыкли думать, будто ухудшение жизни неизбежно накапливает революционный потенциал. Но человек, лишившийся работы, здоровья и уверенности в завтрашнем дне, не обязательно становится политически активнее. Он может стать более осторожным, зависимым и озабоченным исключительно выживанием.

Политическое движение требует ресурсов: свободного времени, денег, доверия, горизонтальных связей, организаций, информационных каналов. Продолжительная катастрофа способна уничтожать всё перечисленное. Получается страшная вещь: причин для недовольства всё больше, а возможностей превратить его в организованное действие — всё меньше.

Перекрыть дорогу и добиться включения света — одно. Потребовать мира — значит поставить вопрос о военных целях, внешних обязательствах, государственных приоритетах и распределении власти. Для этого нужна уже не солидарность соседей по подъезду, а политическая организация, способная преодолеть не только сопротивление госаппарата, но и раскол самого общества, в том числе между фронтом и тылом. Откуда ей взяться в условиях, когда люди заняты элементарным выживанием?

Вот в чём главный парадокс. Украинское общество постепенно утрачивает способность нормально жить, так и не приобретая способности изменить политический курс, в рамках которого происходит это разрушение. А власть может сохранять контроль, не добиваясь ни хозяйственного восстановления, ни общественного согласия. Ей достаточно пережить ближайший кризис. Потом следующий. Потом ещё один.

В этом разница между устойчивостью режима и жизнеспособностью страны. Первый может продолжать существовать именно тогда, когда вторая последовательно сокращается. Более того, если зима закончится, часть сетей восстановят и протесты сойдут на нет, власть вполне может записать это себе в успех, посчитав доказательством правильности избранной стратегии поведения. Хотя в действительности речь будет лишь о том, что удалось пережить ещё одну зиму.

Политический кризис вовсе не обязан наступить прежде, чем общество понесёт необратимые потери. Государственная машина может оказаться достаточно устойчивой, чтобы пережить хозяйственную и социальную катастрофу, не изменив породившей её политической логики.